Меню

Алена алехина травма позвоночника 2013

Алена Алехина: «Когда смотрела Олимпиаду, вспоминалось ощущение доски под ногами»

Весной 2013-го двукратная чемпионка Европы по сноубордингу, кандидат в олимпийскую сборную России Алена Алехина упала, выполняя несложный трюк во время коммерческой съемки. Результатом падения стала серьезная травма позвоночника. Тогда врачи сказали, что ходить она больше не сможет. Алена до сих пор не согласна с этим диагнозом и каждый день тренируется по 5-6 часов. Занятия приносят успех.

Сейчас она живет в Калифорнии, а летом приезжает погостить в родную Москву. На прошлой неделе девушка провела лекцию в рамках проекта Boardspeakers, где рассказала слушателям ту трагическую историю и поделилась своим интересом к жизни. Перед выступлением Алена дала эксклюзивное и искреннее интервью «Матч ТВ».

— Долго готовились к этой лекции?

— Я не готовилась. Моя лекция будет отличаться от других. В ней самое главное – рассказать от души. Поэтому к такому не надо готовиться. Иначе получится слишком продуманно, менее искренне.

— Насколько сложно на таких встречах возвращаться в тот день и рассказывать о том, что с вами произошло?

— Я обычно не повторяюсь, когда рассказываю. Это происходит в разные периоды жизни, что-то меняется, какие-то новые мысли приходят по этому поводу. Поэтому и ощущения каждый раз разные. В основном это хороший обмен энергией со зрителями. Возможность увидеть свою же историю с какой-то другой стороны.

— Приглашая на эту лекцию, вы написали: «Будем обниматься». Имелось ввиду в физическом плане?

— Да. Здесь же будут все друзья. Придут люди, которые чувствуют меня, на одной волне со мной.

— Я приехала на два месяца, потому что очень люблю этот город летом. Мне кажется, что лучше лета в Москве ничего нет. В это время года я больше нигде быть не хочу. Что-то есть особенное в этом воздухе, что-то из детства. Я приезжаю каждое лето к родителям и друзьям.

— Какое любимое место в Москве?

— В последнее время Парк Горького и Музеон. Очень удобное расположение. Я живу за городом и мне сюда по прямой ехать. Это место встречи с друзьями. Я, как настоящий турист, каждый раз иду на Красную площадь, потому что хочу ощутить себя прямо в центре, в сердце.

— А как вы на своем скутере перемещаетесь по Красной площади?

— Не знаю, как это описать. Там же брусчатка, по которой очень сложно двигаться. В прошлый раз у меня закололо под ребром даже, как от бега. Периодически кто-то подходит из милиционеров и говорит, что нельзя здесь «рассекать». Но потом вникают в ситуацию и все нормально. А еще мне нравится Поклонная гора. С детских лет каталась там на скейтборде. И розовые фонтаны… В то время было немного цветных фонтанов в Москве, так что все там казалось чем-то магическим. До сих пор это одно из самых любимых мест в Москве.

— Как вы передвигаетесь по Москве?

— Я вожу машину на ручном управлении. С собой у меня всегда скутер и брейсы – это такие штуки, как у Фореста Гампа, которые замыкают колено и позволяют мне ходить. Все зависит от места, куда я иду. По паркам удобнее гонять на скутере, потому что в брейсах я хожу медленно и только на маленькие расстояния. Но зато в них я могу преодолевать лестницы, всякие узкие проходы.

— О чем вы думаете перед выходом из дома в России и в Америке? Как здесь и как там?

— В этом плане лучше не сравнивать. Там я не думаю ни о чем. Мне не нужно ничего заранее продумывать. Там строгие законы. Если я куда-то не попаду, то могу обеспечить себе безбедное существование до конца своих дней, подав на них в суд и выиграв дело. Поэтому о таких моментах думать не надо, а в России нужно. Но здесь есть другая вещь, которой нет там, — люди. Их реакция, когда они понимают, что я не могу ходить, – это что-то особенное. Все очень хотят помочь. Человек просто готов последнюю рубашку отдать или на руках меня нести, куда угодно. Я думаю, что это из-за того, что они не привыкли видеть людей с ограниченными возможностями на улицах.

— Там много людей с ограниченными возможностями на улицах. В любом кафе, магазине или кинотеатре все оборудовано. Люди даже не замечают разницы, у них нет этого деления. Более того, там считается неуместным помогать, потому что очень сильная борьба за равноправие. Кто-то может даже обидеться, если предложить помощь, открыть дверь, например. Все хотят быть сильными и независимыми. Я наоборот любую помощь воспринимаю с благодарностью и радостью. Это обмен хорошей энергией. Даже если мне помощь не нужна, я не буду от нее отказываться. Когда человек помогает, он получает приятные ощущения. Лишать этого я никого не собираюсь. Для меня это мощный заряд от людей.

— Как организован ваш быт здесь и там?

— Фактически ничем не отличается. Я работаю каждое утро и параллельно занимаюсь на тренажере. Упражнения у меня не какие-то силовые, а супер-монотонные и направлены на количество, а не на качество. То есть я стою и двигаю ногами или кручу педали на велосипеде с подключенными электродами. Поэтому я совмещаю это с работой. Одно другому не мешает. Я преподаю языки. Так я работаю 4-5 часов. Расписание уроков разное в Москве и в Калифорнии. Большинство моих студентов из России или Европы. Из-за разницы во времени в Америке я работаю ранним утром и поздним вечером. Здесь я работаю днем и встаю позже.

— Эти длительные перелеты тяжело даются?

— Привыкла. Я летаю с огромным количеством багажа, потому что все тренажеры достаточно дорогие и уникальные. Их нельзя иметь в двух экземплярах. С такими вещами никто не летал. Например, огромный велосипед с подключением электродов. Один весит сорок с лишним килограммов. В общем, багажа много – пять чемоданов.

— Вы прилетаете в Москву летом, в Калифорнии – всегда лето. Вы снег после 2013 года видели?

— Я прилетала в этом году на Новый год в Москву. Увидела его впервые за четыре года. Был такой восторг, как когда-то от пальм. Это была какая-то сказка. Да, по нему сложнее передвигаться. Я пошла на Красную площадь, но мой скутер там уже не поехал. Меня пришлось толкать, потому что на снегу скутер буксовал. Но снег вызвал восторг. Когда я вернулась домой в Калифорнию, то было ощущение, что я приехала с Гавайев. Каждый день здесь был настолько необычным, что было реальное ощущение каникул.

— Ностальгии не было? Вы ведь все-таки выступали в зимнем виде спорта.

— Нет. Не было. Только хорошие ощущения — Новый год, сказка.

— А когда вы пролетаете над снежными верхушками гор?

— Уже нет. Первое время были грусть и тяжелые ощущения. Но время лечит.

— Какой у вас сейчас прогресс в физическом плане?

— Мышцы, которые вернулись, становятся сильнее. Одну мышцу, которой не было изначально, я раскачала до такого состояния, что она уже почти как у здорового человека. Это огромное достижение для меня. Другие тоже крепнут. Медленно, но я вижу прогресс. Ощущение ног заметно лучше. Например, я свое колено чувствую внутри. К сожалению, давно не вижу новых мышц, но восстановление изнутри идет.

— Тренировочный процесс идет ежедневно?

— Да. Когда нет возможности – например, после перелетов – у меня другое ощущение в ногах. Появляется больше спазмов. Я вижу как ногам это не нравится. Они прямо протестуют: «Давай занимайся!». Поэтому я не могу взять и перестать тренироваться. Надо постоянно заниматься. Иначе все очень ощутимо.

— С соревнованиями закончили?

— Может, прозвучит некорректно, но не думали попробовать себя в паралимпийских видах спорта?

— Нет. Я считаю, что мне уже очень повезло. У меня была крутая карьера. В жизни есть куча всего, что я не изведала. Мне кажется, что в спорте я сделала достаточно много. Если этому было суждено закончится, то, значит, так нужно. Когда я плотно занималась сноубордингом, и мне не хватало времени на другие вещи, которые мне были интересны. Я выжила и пережила то, что со мной случилось, благодаря интересу к жизни. Мне кажется, сейчас у меня есть отличная возможность попробовать себя в чем-то другом. Я буду продолжать кататься на велосипеде, может быть как-нибудь посерфлю, но не профессионально. Со спортом – все. Мне кажется, что я чисто психологически буду сравнивать – как было и как стало. Это будет не очень хорошая эмоция, которую я получу. Мне не нужны такие впечатления. Например, я сейчас занимаюсь музыкой и сравниваю. Но здесь было никак, а стало круто. Потому что это что-то новое. Человеку очень важно чувство прогресса, движения вперед. Даже если это иллюзия, она помогает жить.

— Если брать отчет с другой точки и сравнивать, как было и как стало?

— Может быть. Но нет. В моей жизни много интересного, сейчас — это музыка. Когда был сноубординг, я понимала, что создана для спорта. Хотя я окончила «музыкалку», мне с детства это говорили: «Ладно, Ален, твой брат музыкант, а ты спортсмен». Но каждый раз, когда я получала травму, я играла музыку. Это был способ борьбы с плохим настроением. Любой сноубордист вам скажет, как это тяжело, когда за окном валит снег, а ты не можешь кататься. В такие моменты я начинала играть музыку и радоваться, что у меня есть на это время. Поэтому настоящий момент я воспринимаю как возможность реализовать то, на что никогда не хватало времени. Музыка сейчас меня делает счастливой. Это как еще одна жизнь — то, что я выбираю что-то другое, а не спорт. Так что сноубординг я оставлю там, в прошлом, это было круто, а сейчас будет еще что-то.

— Соревнования по сноубордингу смотрите?

— Сейчас да. Не сразу я смогла это делать. Мне было очень тяжело. Олимпиаду в Сочи смотрела, но это было очень больно. Прошло мало времени с момента травмы, чуть больше полугода. Смотрела, когда занималась на тренажерах. В тот момент жизнь казалась мне адом, все было очень плохо и тяжело, физически болезненно. Олимпиада далась сложно, но я смотрела. Возможно, с психологической точки зрения это было неправильно, но любопытство побороло.

— Поздравляли тех, кто там завоевывал медали?

— Да. Потому что все самые мои близкие люди в этой индустрии на Олимпиаде очень хорошо выступили. Я искренне радовалась их успеху. Тяжело давался просмотр соревнований, потому что вспоминалось ощущение доски под ногами. И была мысль: я должна была там быть, а я здесь. Сейчас же абсолютно нормально смотрю сноубординг, мне нравится это ощущение в ногах, можно назвать это даже реабилитационным моментом. Когда смотрю катание, неосознанно в ногах возникают ощущения.

— Хотелось бы вам куда-то поехать вживую посмотреть?

— В этом году я собиралась ехать на Quiksilver New Star Camp в Красную Поляну, очень этого хотела. Я поняла, что готова к этому. Когда меня пригласили Roxy, я ужасно обрадовалась. Но еще больше я радовалась своему желанию это сделать, а еще тому, что не думаю о том, что это будет грустно, печально, тяжело. Я ждала этого с радостью. Я готова была всех увидеть, готова снова попасть на склон. Мы договорились с Торой Брайт (олимпийская чемпионка Ванкувера-2010 и серебряный призер Сочи-2014 в хафпайпе — прим. «Матч ТВ»), что она покатает меня на плечах, как рюкзак. Я поняла, что готова, и у меня не будет этого дурацкого сравнения, как было и как стало. Не сложилось, потому что я ждала американский паспорт, и адвокат не советовал уезжать, пока он не будет у меня на руках.

— В чем заключается ваша деятельность в качестве амбассадора Roxy?

— Roxy – это моя семья, я с этим брендом уже 10 лет. И это не спонсорство. Есть такое выражение «в горе и в радости». Когда случилось самое страшное, вице-президент компании прилетела ко мне в больницу сразу после операции, на следующий день после травмы, держала меня за руку, была рядом, отсчитывала деньги.

— Почему они от вас не отказались? Это ведь обычная история.

— Наверное, у компании такой подход. Когда все было круто, они были со мной, они остались со мной, когда все стало плохо. Но это взаимно. Перед травмой у меня был период в предолимпийский год, когда сыпалась куча предложений. И конкурирующий бренд решил меня перекупить, предложив сумму в два раза больше. Все мне говорили: «Ален, ну ты что, это же в два раза больше! Это же просто компания, это же просто эмблема». А я говорила, что так долго с этой компанией, что это «мое». Я чувствовала, что неправильно будет уйти. Неужели меня можно купить? Неужели я такая продажная? И это было тяжелое для меня решение. В итоге я все равно осталась с Roxy. Подумала, что есть что-то более важное, чем деньги. Я столько раз потом радовалась этому решению, потому что новый бренд не стал бы меня так поддерживать. Это семья, которая не бросила свое дитя, когда с ним что-то случилось. Эта поддержка была на протяжении всего пути, она продолжается до сих пор, и это взаимно.

— У вас есть контракт? Обязательства?

— Я продолжаю работать в качестве переводчика. Перевожу новости, блоги на сайтах компании. Мы продолжаем какие-то съемки, или вот это мероприятие Borderspeakers, например. Они держат меня в этой семье, за что я им благодарна. Потому что в определенный момент это было очень важно.

— Тогда был организован сбор средств. Не хватало спонсорских денег?

— Сбор средств был организован не мной. У меня были свои накопления. Но тогда день реабилитации стоил в какой-то момент 19 тысяч рублей, в какой-то 12 тысяч, а я была там на шесть месяцев. Эти суммы ужасно пугали. И несмотря на то, что у меня были какие-то средства, я начала работать уже спустя пять месяцев после травмы. При таких тратах я понимала, что нужно поскорее начать работать. Но даже морально было тяжело отдавать 12 тысяч рублей каждый день. И я сказала: «Я тут только на месяц». А сбор средств оплатил мне дополнительно месяц реабилитации. Сбор вскоре прекратили, потому что мне казалось, что это уже огромная помощь — месяц оплаченного восстановления.

— Какая помощь была самой неожиданной?

— Помню один день, с него началась какая-то новая страница. Девочка, которую я видела один раз, сестра моего друга, организовала для меня день рождения, встречу в Москве. Я впервые приехала в Москву спустя год после травмы, как раз в реабилитационный центр, было тяжелое время, так как мало что в моем состоянии изменилось. До этого было ощущение: я сейчас позанимаюсь, и все пройдет. А когда прошел год, и я занималась в режиме по 10 часов в день, то начала просто падать и физически, и эмоционально. И это мероприятие меня подхватило. Там были все, кто захотел прийти, выступали какие-то группы, кто обо мне слышал и меня знал. И это все сделал человек, который практически меня не знал. Даже обнять всех этих людей, которые пришли, ощутить их поддержку, было очень важно. Потому что когда ты сидишь в реабилитационном центре почти весь день, у тебя ощущение, что ты один, наедине со своей проблемой. Понятно, что это не так, я богата своими друзьями, знакомыми, семьей, знаю, что они есть. Но когда ты на этих тренажерах взаперти в не самом простом месте, очень важно было увидеть всех этих людей, ощутить эту поддержку. Даже этот сбор средств был так важен тем, что дал мне ощутить, скольким людям не все равно. Это было, может, даже важнее, чем сами деньги.

— Сколько сейчас стоит реабилитация?

— Сложно сказать, потому что сейчас я занимаюсь дома. Но все тренажеры очень дорогостоящие. Один из них стоил 21 тысячу долларов, как машина. И его я всегда вожу с собой. Его оплатила страховка, полученная от Roxy. Последний тренажер, который я купила, стоил 400 тысяч рублей. Это аппарат, который сейчас используют в космосе наши космонавты. Так что сложно сказать, сколько стоит мое восстановление. Наверное, если стоимость разбить по дням, то можно будет посчитать, но лучше не надо. Даже эти ботинки космические, про которые я говорила, можно было арендовать в день за полторы тысячи рублей, кажется. Но это морально очень давит: день твоей жизни стоит столько-то. Поэтому я предпочла просто отдать деньги и забыть. Плюс это мотивирует. Я их купила и должна теперь заниматься. Когда я уже не могу их видеть и думаю, что пойду, пожалуй, спать, смотрю на них и вспоминаю, сколько за них заплатила. Приходится заниматься.

— У вас в профиле написано «модель». Что это подразумевает?

— Я раньше снималась для каталогов Roxy на регулярной основе, будучи райдером, что было довольно смешно называть себя моделью при моем росте 162 см. Сейчас это подработка — съемки для разных брендов, подспорье к моей основной работе.

— Есть ли еще какие-то спонсорские контракты?

— Тесно взаимодействую с мейк-ап брендом Urban Decay, они тоже меня поддерживают на регулярной основе.

— О чем вы мечтаете и какую самую большую цель перед собой ставите?

— Тут один ответ. Когда-нибудь ходить. Я реалистично смотрю на вещи, не так, как в первые годы, когда надежд было гораздо больше. Мне почему-то кажется, что рано или поздно, скорее попозже, что-то должно произойти. Может быть, в 50 лет я пойду. Слежу за новыми технологиями, пробую их. Я участвовала в пятимесячном исследовании в университете UСLA в Лос-Анджелесе в тестировании новых технологий — стимуляции спинного мозга. Вижу, как активно идет изучение этой проблемы. Поэтому я надеюсь, что когда-нибудь кто-нибудь очень умный что-то придумает. А до тех пор я буду поддерживать себя и свои ноги в хорошем состоянии, насколько это возможно. Потому что даже если что-то придумают, мне нужна будет какая-то подготовка для этого. Поэтому мечта и цель одна и та же, а на фоне нее много других целей поменьше. Цель — не потеряться и наслаждаться. Мне кажется, каждый человек обязан быть счастлив. Это Толстой сказал, цитата неточная, а если он несчастлив, то должен исправить это недоразумение. Мне кажется, это так. И это даже неэгоистично. На мой взгляд, это долг каждого человека, потому что чем человек счастливее, тем он добрее к другим, к окружающим. Мне кажется, что счастливый не совершит преступления, не сделает кому-то плохо, потому что счастливому человеку и так хорошо. Поэтому когда меня кто-нибудь, например, обманет, я наоборот ему желаю много денег, не желаю, чтобы его тоже кто-то обманул. Потому что если его кто-то обманет, он обманет еще больше, и этот процесс мести будет бесконечен. А если у него будут деньги, он не станет обманывать. И если человеку будет хорошо, то ему не понадобится кому-то делать больно. Поэтому я ставлю перед собой цель быть счастливее и делать счастливее окружающих.

— Когда вы последний раз плакали?

— Это так круто! Раньше я легко бы ответила на этот вопрос и сразу сказала бы: сегодня. На протяжении долгого времени я плакала каждый день. А сейчас. просто круто, что я затруднюсь ответить. Наверное, пару недель назад. И причина, по которой я плакала, не связана со мной и с тем, что случилось.

Текст: Михаил Кузнецов, Катерина Манина

Фото: Пресс-служба Quiksilver / Matt Georges / Кирилл Умрихин; Личный архив Алены Алехиной

источник

Сноубордистка Алёна Алёхина. Жизнь до и после травмы

Алёна всю жизнь была активной, ей просто не сиделось на месте. Лучше всего ей давался спорт. Однако любовь к культуре панк-рока и скейтбординга, по своей сути пересекающегося со сноубордингом, однажды привела Алёну на горнолыжную трассу. Там девушка впервые увидела сноубордистов и, даже не попробовав стоять на такой доске, сразу поняла: «Это моё». Прошло время, и заветная мечта сбылась: Алёна держала в руках свой первый сноуборд.

Фото: Из личного архива Алёны Алёхиной

Принято считать, что начинать профессиональную спортивную карьеру в 17 лет уже поздно. Но, как известно, из любых правил есть исключения. В 17 лет Алёна Алёхина приняла участие в своих первых соревнованиях и сразу же показала результат. Получалось всё, что не так давно сложно было даже представить: победа на чемпионате Москвы, потом России, спонсорство, появление тренера и попадание в сборную. За 2 года был проделан огромный путь от новичка до прорайдера. Но четыре года назад в Калифорнии случилось то, что буквально за долю секунды разделило жизнь Алёны на «до» и «после». Во время выполнения трюка на сноуборде она упала и получила серьёзную травму позвоночника.

Борьба за восстановление: «другого пути я не представляю»

Алёна Алёхина: “Я не очень хорошо себя чувствовала в тот день и вообще долго болела до этого. Понимала, в принципе, что лучше было не кататься. Я уже даже ботинки развязала и решила закончить. Но потом увидела это солнце, горы и подумала, что надо всё-таки попытаться. И на первой или второй попытке я упала: на трюке, который делала миллион раз. Не на чём-то рискованном, на самом, можно сказать, стабильном. Что-то пошло не так. Видимо, моё плохое самочувствие сказалось. Я с таким же успехом могла споткнуться о порожек, например”.

Фото: Полина Иноземцева, “Чемпионат”

После неудачного падения последовал страшный диагноз: врачи с уверенностью сказали, что девушка больше не сможет ходить. Алёну не покидало желание не принимать произошедшее, она отказывалась верить в то, что случившееся с ней вообще возможно. Она поняла, что ни за что не готова смириться и будет бороться за своё восстановление до конца.

“Немного удивляюсь, когда люди говорят: «Ой, ты такая молодец, не сдалась!», а я всегда отвечаю: «А у меня, по-моему, не было выбора». Меня не устраивала такая жизнь, нужно было восстановиться, очень этого хотелось, и поэтому я все свои силы отдавала реабилитации. В ситуации с моей травмой мне очень важно было сделать всё от меня зависящее, чтобы потом, по прошествии лет, я могла сказать точно: «Я со своей стороны сделала всё. Больше сделать было уже невозможно». Спустя четыре года я до сих пор продолжаю делать всё возможное для моего восстановления, потому что другого пути я не представляю.”

Фото: Из личного архива Алёны Алёхиной

Алёна до сих пор занимается на специальных тренажёрах каждый день и ставит занятия в приоритет. Первые два с половиной года на терапию у девушки уходили все силы и абсолютно всё время — такой был настрой. Она пробовала на себе различные технологии реабилитации. Спустя несколько лет Алёна все так же занимается дома, но теперь старается не фокусировать на этом абсолютно всё своё внимание.

“Я стараюсь относиться к ситуации так: у всех людей своя рутина, кто-то отводит ребёнка утром в школу, кто-то ходит в зал, кто-то сбрасывает вес, поэтому и я стараюсь видеть свои ежедневные занятия как что-то обычное, чтобы не ныть и не жалеть себя. Но выкладываюсь каждый раз по максимуму и одновременно работаю (девушка преподаёт иностранные языки по «Скайпу». — Прим. “Чемпионата”). Раньше я считала, сколько тысяч дней терапии у меня на счету. Сейчас давно уже не подсчитывала. Для меня важно, что я до сих пор продолжаю замечать какие-то, пусть и незначительные, изменения, то есть какой-то толк от моих занятий всё же до сих пор есть”.

Фото: Полина Иноземцева, “Чемпионат”

И результат, вопреки прогнозам врачей, есть. После травмы к Алёне вернулись уже три мышцы, которые позволяют ей подтягивать ногу к себе, крутить педали и многое другое. Они продолжают крепнуть, и одна даже почти восстановилась до состояния мышцы здорового человека, хотя изначально её вообще не было. Более того, к девушке продолжает возвращаться чувствительность в ногах: “Здесь я вижу прогресс постоянно, то есть у меня всё больше и больше ощущений в ногах. Например, я каждый раз теперь чувствую, когда сгибаю колено, хотя до этого вообще ничего не было. Чувствительность заметно меняется. Увы, наружу она пока, образно говоря, не просочилась, но восстановление и должно идти изнутри.”

О переменах: чуть меньше перфекционизма, чуть больше спонтанности и любовь к людям

Теперь с Алёной постоянно связываются люди, которые получили травму уже после её случая и знают всю историю. Девушка призналась, что с ужасом вспоминает своё первое время после падения и стремится облегчить состояние других людей, которым предстоит нелегкий путь к восстановлению. Она всегда делится с желающими своим опытом и может часами “висеть” на телефоне, разговаривая с кем-нибудь, кто нуждается в помощи. Алёна как никто другой знает, что общение с людьми — это хороший источник сил.

“Энергия, получаемая от людей, очень важна, и на всех этапах этого пути для меня было очень ценным понимать, что много людей хочет быть рядом со мной. Даже не для того, чтобы помогать, а просто быть рядом. Каждый из этих людей как будто забирал у меня по частичке моей боли и физической, и эмоциональной. Ощущение людей вокруг меня было очень ценно. Мне очень нравится общение и важен эмоциональный заряд.”

Кроме того, Алёна рассказала, что совсем недавно в парке «Музеон» прошла лекция в рамках образовательного проекта BOARDSPEAKERS при поддержке Roxy и Quiksilver, где она рассказала свою историю. Бренд Roxy поддерживает девушку уже на протяжении 10 лет, это вторая семья и взаимная любовь, которую она обрела благодаря сноубордингу. Что касается отношения к жизни, то Алёна призналась, что немного отдалилась от присущего ей раньше перфекционизма, стала более спонтанной и лёгкой на подъём.

“Видимо, раньше были какие-то свои чёткие цели, планы, и я шла в этом направлении, а потом что-то такое огромное взяло и преградило мне путь. Я пыталась его как-то перелезть, прорубить тоннель, а потом поняла, что если на этом пути я буду упираться в преграду и только в неё, не буду искать обходного пути, то я никуда не уйду. Я решила обойти. У меня такое ощущение, что это гибкость, принятие: да, не получилось именно так, как я хотела, но получилось по-другому, и это тоже, оказывается, неплохо”.

«Bittersweet»: жизнь на две страны

В настоящее время Алёна живёт на два города: Москву и Хантингтон-Бич в Калифорнии. И чтобы описать состояние человека, который разрывается между двумя странами, двумя списками дел, двумя кругами общения, мы вспомнили английское выражение «bittersweet», которое означает «горько-сладкий» — очень смешанные чувства.

Фото: Полина Иноземцева, “Чемпионат”

“Полное ощущение, что жизнь делится на два дома. А ведь и одну жизнь не так просто обустроить! В моей же всё умножено на два, включая наши обычные бытовые трудности. Все бонусы в двойном экземпляре, но и все неудобства тоже”.

Одним из главных неудобств является то, что Алёна летает из страны в страну с дорогостоящими и уникальными тренажёрами. Их невозможно иметь в нескольких экземплярах, поэтому девушке приходится самой разбирать по винтикам, перевозить в нескольких чемоданах. Но, несмотря на подобные трудности, Алёна счастлива, что её жизнь теперь связана с Калифорнией. Ведь это ещё одна мечта, осуществление которой она считала практически невозможным. В 2008 году Roxy пригласили Алёну на съёмки в Канаду, и после мероприятия она посетила главный офис компании в Хантингтон-Бич — городе, где она сейчас живёт.

“Когда я только прилетела в Лос-Анджелес, мне показалось что это место «overrated», то есть «переоценено». Все песни про Калифорнию, картинки казались мне каким-то фейком, и было не очень понятно, почему об этом месте столько говорят. Но в день, когда я поехала в офис, где для нас было организовано мероприятие, я попала на пляж в Хантингтон-Бич и поняла, что Калифорния «underrated» — недооценена. Я представляла, что тут классно, но не могла представить, что настолько идеально”.

Благотворительность, книги, музыка и бабочки в животе

Одной из значимых составляющих Алёниной жизни была и остаётся благотворительность. Ещё до травмы она работала волонтёром в фонде «Подари жизнь» и была частью организации «Доктор Клоун».

“Я пробовала ходить в больницу к детям в качестве клоуна после травмы (меня посадили в детскую коляску, в которой меня катал мой клоун-партнёр по всей больнице, а я была малышкой с соской, которая чинила беспредел за его спиной, было очень смешно). Правда, думаю, что в тот момент энергии и сил у меня было ещё недостаточно… То есть было здорово, но, думаю, мне всё ещё нужно немного окрепнуть морально и физически, чтобы нести с собой туда больше энергии. Я очень по всему этому скучаю и очень жду своего возвращения”.

Теперь в свободное время Алёна старается посвящать себя тому, к чему тянулась и раньше, но на что попросту не хватало сил. Учёба, семья, сноубординг, благотворительность — казалось, большего и не вместить. Сейчас девушка уделяет много внимания чтению книг, и, по её словам, это именно то, на что раньше катастрофически не хватало времени, но что ей очень нравится делать. А с музыкой всё сложилось ещё в детстве: музыкальная школа, фортепиано, красный диплом. Но Алёна считает, что особого таланта у неё никогда не было, поэтому к музыке она тоже относилась по-спортивному — с упорством. “Я верю, что упорство и усердие часто оказываются важнее таланта”.

Мне казалось, что каждая минута, которую я посвящала чему-то ещё, украдена у моей реабилитации. Тогда казалось, что я буду лишать себя тех малых шансов восстановиться, если буду отвлекаться хоть на что-то ещё.

Полтора года назад Алёна дала самой себе обещание в Новый год: разрешать себе заниматься музыкой, хотя бы по 10 минут в день. Именно от музыки у неё появляются бабочки в животе, как когда-то от катания на сноуборде. И эти бабочки делают её счастливой. Прогресс в музыкальном плане, как и любое движение вперёд, для неё — радость. «Я как-то вышла из душа и написала песню. Хотя я не думала, понятия не имела, что могу это сделать!» — поделилась Алёна.

Видео можно посмотреть на канале Anastasiya Barysheva в Youtube.

На этой неделе у неё вышла уже вторая песня. Первую из них девушка полностью создала сама, вторая — совместная работа с музыкантом из Калифорнии.

Книга лайфхаков: «как выжить»

Говоря о мотивации, Алёна сразу же с улыбкой заявила, что у неё есть целый сборник советов, который она бы назвала книгой по выживанию. Ведь день за днём девушка старалась выживать, и давалось ей это нелегко. Сейчас она может дать совет, который замотивирует каждого. Первое, что советует Алёна в трудной ситуации — помнить, что так будет не всегда, как бы тривиально это ни звучало. Жизни свойственен дисбаланс, когда-то — всё, когда-то — ничего. Так уж устроено. И очень важно в самые сложные времена уметь мысленно и эмоционально выбраться из сложного «здесь и сейчас», вспомнить об этом самом дисбалансе и согревать себя этой мыслью о неизбежных (. ) переменах в лучшую сторону. А пока просто терпеть, сжав зубы, точно зная, что это не навсегда, и спасаться этой мыслью.

Фото: Из личного архива Алёны Алёхиной

Кроме того, Алёна считает, что очень важно уделять должное внимание позитивным эмоциям. И если задуматься, мы ведь правда так часто зацикливаемся на неудачах и потерях, твердим о них, а хорошие эмоции оставляем в тени.

“Нам очень свойственно ныть, например когда мы что-то потеряем. Мы поноем об этом раз 20, даже если это была какая-нибудь мелочь. Но если мы вдруг потом найдем её в своей сумке, то отделаемся одной лишь фразой: «А, всё, вот она! Класс!». Ни слова больше не скажем про это. И это так нелогично! Почему же мы так зацикливаемся всегда на потере, но не имеем привычки ставить на повтор эту радость от того, что мы что-то нашли. То есть мы выбираем вновь и вновь переживать негативную эмоцию, а позитивную — только один короткий раз. Странно, да?”

Сейчас Алёна на личном примере знает, что полностью искоренить негативные эмоции нельзя, но можно научить себя больше радоваться мелочам. Ведь то, что у нас уже есть, это уже очень много, и главное то, как и под каким углом мы на это смотрим.

Заглавное фото: Из личного архива Алёны Алёхиной

источник

«Мне сказали — шансов на восстановление почти нет.Но я так просто не сдамся».Интервью Алены Алехиной

История по-настоящему сильной девушки.

Весной 2013 года сноубордистка Алена Алехина приехала в США на очередные съемки для одного из своих спонсоров, неудачно упала и травмировала спинной мозг. С тех пор прошло больше пяти лет, и все это время Алена не может ходить. Но продолжает радоваться жизни. У нее два дома — в Москве и в Калифорнии, две музыкальных группы, съемки, гастроли и много путешествий. Sport24 выслушал и записал эту непростую, но вдохновляющую историю.

— Где вы сейчас живете — в Калифорнии или вернулись в Москву?
— Я бы и сама хотела знать ответ на этот вопрос. Обычно я приезжаю в Москву только на летние каникулы и новогодние праздники. Но этим летом особенно хотелось побольше побыть с семьей. Я задержалась в Москве. Потом меня пригласили снимать проект на Камчатке. Затем я поехала в Израиль. А в начале ноября меня с моей группой пригласили выступать на Бали. Надо было репетировать, и улететь в Америку снова не получилось. Когда вернулись с Бали, получила приглашения сыграть еще несколько концертов в конце декабря. А тут уже и Новый год.

Последние лет 9 на католическое Рождество я всегда была или в Европе, или в Америке. Но мечтала провести декабрь в Москве. А прилетала всегда в канун Нового года, за день-два. Елку наряжала в последний момент в спешке и не успевала прочувствовать приближение праздника, полюбоваться снежной Москвой. Сейчас решила — раз все так складывается, останусь до Нового года. И ни разу не пожалела. Москва делает меня счастливой.

Кто-то мне сказал недавно, что я здесь ощущаю себя как турист, и поэтому мне все так нравится. Это правда, но только отчасти. Последние шесть лет очень мало времени провожу в Москве. Приезжаю сюда как на каникулы. И даже когда каникулы так сильно затягиваются, как сейчас, это ощущение не уходит.

— Как это — жить на два дома?
— Не самая простая штука, конечно. Особенно в моем случае. Я просто такой человек — мне всегда сложно выбирать. Я Близнецы и, хотя я не верю в Гороскопы, влияние этого знака на себе очень хорошо чувствую.

На два дома сложно жить и на бытовом уровне. Как будто веду двойную жизнь. Я вынуждена иметь машину и там, и здесь — я всегда за рулем. И обе машины должны быть переделаны под ручное управление. Поначалу вообще было много специальных устройств. И все — в двойном экземпляре. Потом они, как атавизмы, отпадали, чему я безумно рада. Делаю все, чтобы мой быт был максимально приближен к быту обычного человека.

Сложно не только в бытовых вопросах. Морально тоже не просто перестраиваться. Но мне это, скорее, нравится. Это дает возможность всегда смотреть на вещи свежим взглядом. Люди, которые живут в Москве, часто не замечают хороших моментов, привыкли думать, что там, где нас нет, лучше и удобнее, а это не всегда так. Везде есть свои плюсы и минусы. И мне это очевидно. Я стараюсь обращать внимание на хорошее: наслаждаться тем, что есть здесь, когда я здесь, и наоборот.

При этом есть ощущение, что Калифорния от меня никуда не денется. У меня уже давно американский паспорт. Посидеть у океана я смогу и в 60 лет. А играть панк-рок концерты или участвовать в каких-то интересных проектах надо здесь и сейчас, пока есть такое желание и возможность.

Конечно, иногда задаюсь вопросом, почему я вообще уехала из России, если мне здесь так хорошо? Точного ответа у меня нет. Так сложились обстоятельства. Но я думаю, на том этапе мне это было зачем-то нужно. Со стороны это выглядело абсолютным безумием. Когда случилась травма, я потеряла в жизни почти все — свою карьеру, свое тело, свое хобби, еще и в другую страну переехала. Но зато мне пришлось научиться жить самостоятельно даже с такой травмой. Мне было очень важно понять, что, несмотря на все случившееся, несмотря на то, что это безумно сложно, я все равно могу быть независимым человеком, самостоятельным, жить одна, причём в другой стране.

— К чему было сложнее всего привыкать?
— Конечно, это была не первая поездка в Америку. В Хантингтон-Бич, где я теперь живу, я попала еще в 2008 году и сразу в него влюбилась. Старалась приезжать туда при любой же возможности. Хорошо знала это место, с языком тоже проблем не было — на момент переезда у меня уже давно был диплом переводчика. Единственная сложность в плане языка — разговор по телефону. Этому не учат в университете. А из-за травмы многие вопросы приходилось решать по телефону. В Америке вообще очень развит именно такой способ решения различных вопросов, вместо посещения офиса компании. Постоянно куда-то звонила — то в страховую, то по поводу машины, то со счетами за квартиру и так далее. Это чисто психологически было непривычно и потому сложно — не было такого опыта раньше. Плюс из-за качества связи не всегда все понятно по телефону. Мне это тяжело давалось первое время. Но именно эта трудность натолкнула меня на мысль о том, что нужно преподавать английский по скайпу, и обеспечила меня любимой работой на ближайшие несколько лет. Со временем прочитала, что разговор по телефону — самое сложное в общении на иностранном языке, потому что бывают помехи, ты не видишь человека, не видишь движения губ. Испытав это на себе, я поняла, что хочу и могу сделать так, чтобы у людей не было такой проблемы, как у меня.

Кроме того, работа сыграла огромную роль в моей реабилитации. Я начала работать уже спустя 3-4 месяца после травмы, в чем мне очень повезло. У людей с такой травмой как у меня, редко есть такая возможность. Я поняла, что все еще могу что-то делать, что у меня все еще есть профессия, которую травма не смогла отнять. Это меня спасало. А еще позволяло дольше стоять в моих скучных тренажерах. С работой время пролетало быстрее, отвлекалась от того, как все болит, потому что была полностью увлечена рабочим процессом. Да и сейчас, по-прежнему, я преподаю, стоя в тренажере, 3-5 часов в день, и одно, по-прежнему, содействует другому.

— В Калифорнии вы были участницей экспериментальной реабилитационной программы. В чем ее суть и есть ли какие-то результаты?
— Это было исследование в университете UCLA в Лос-Анджелесе. Оно длилось чуть больше пяти месяцев. Достаточно интересный проект, очень символичный для меня, так как в нем принимали участие ученые из России и Америки. На тот момент между нашими странами уже были очень сложные отношения. И мне нравилось, что хотя бы где-то эти две страны вместе и объединены общим интересом.

Мне проводили стимуляцию спинного мозга через специальные электроды. Это попытка наладить передачу сигнала через поврежденный участок с помощью электрических импульсов. По данным компьютерных исследований, была положительная динамика, но физически и функционально я не ощутила большого прогресса.

Период был тяжелый. Я жила не в самом Лос-Анджелесе, а в городе в 50-ти минутах езды от него и каждый день тратила 1,5 часа в одну сторону и 2 часа — в другую, по пробкам. Сама процедура оказалась для меня очень болезненной. Но я приезжала домой, после двухчасовой стимуляции и четырех часов за рулем, и продолжала заниматься на своих тренажерах. Хотела усилить эффект.

Но думаю, что все это было не зря. Я уже испробовала на себе десятки методов. Некоторые, как стало понятно сейчас, были просто тратой времени, но я все равно ни о чем не жалею. Сейчас у меня есть очень важное ощущение, что я делаю все, что могу для своего восстановления. От себя я всегда требую максимум и буду переживать, если не сделала чего-то, что могла сделать. А если я достаточно стараюсь и являюсь лучшей версией самой себя, то все, что уже за этими пределами и не зависит от меня, я умею принимать и любить таким, как есть.

— В первых интервью после травмы вы часто говорили про боль. Она уходит? Появились какие-то более адекватные способы ее контролировать, кроме горсти таблеток?
— Боли были невыносимыми первые три года, пока у меня стояла титановая конструкция. Я просто жила с болью. Но в полной мере осознала это только после того, как спустя три года снова решилась на операцию, чтобы извлечь эту конструкцию.

Без осложнений тоже не обошлось. Мне выломали часть позвонка. При этом говорили, что все нормально и через неделю можно и нужно возвращаться к тренировкам в полном объеме. В ответ на жалобы слышала только, что так и должно быть и чем больше я буду работать, тем быстрее будет идти восстановление после операции. Я вернулась к занятиям через боль. Мало того, поехала на фестиваль Коачелла. Меня все носили и танцевали со мной на спине, как с рюкзаком.

Уже после возвращения сделала повторный снимок, и мне сказали, что все же был небольшой перелом. Именно с ним были связаны мои болевые ощущения. Но когда и это зажило, поняла, в какой страшной боли я жила все эти три года, пока пластины стояли.

От медикаментов я отказалась на ранней стадии. В американской больнице, в которой я фактически жила первые 3-4 месяца после травмы, мне прописали очень большое количество всяких препаратов, причем в обязательном порядке. После выписки мне нужно было лететь в Россию, примерно на месяц. Я взяла с собой ровно столько таблеток, сколько понадобится на это время. Из-за грин-карты пришлось задержаться, лекарства закончились, и я начала искать их аналоги в России. И вот тут был шок. Половина из тех препаратов, которые мне прописали американские врачи, в России просто запрещены. Например, препарат Vicodin, жертвами зависимости от которого в Америке ежегодно становятся больше 30-ти тысяч человек. Мой американский доктор ни слова не сказал о возможных рисках. На тот момент я принимала этот препарат уже 4 месяца. И, наверное, нужно как-то аккуратно «слезать» с этого препарата. Но я была так напугана, что бросила все в один день, несмотря на то, что мне было очень плохо физически.

Был еще «Клонопин», который советовали принимать каждый раз, когда мне тревожно или грустно, и когда я не могу уснуть. Хотя очевидно, что первые несколько месяцев после травмы мне было вообще невыносимо в каждую минуту существования. Я понимала, что в этом препарате нет ничего хорошего, но так как меня не предупредили о страшных рисках, его я тоже иногда принимала по назначению врача.

Самое ужасное, что в дальнейшем в больнице я встречала людей, испытавших на себе все побочные эффекты от этих таблеток. Знаю мальчика, который, имея зависимость от этого же клонопина, уснул за рулем, попал в аварию и так получил травму спинного мозга. У меня это просто не укладывается в голове. Об этой стороне в США мало кто говорит. А самим американцам это плохо видно за их розовыми очками патриотизма. Они боготворят свою медицину, и к докторам у них относятся как к рок-звездам.

Я вообще очень не люблю медикаменты. И до травмы старалась избегать всяких таблеток, потому что считаю, что боль в какой-то степени друг. Она — помощник, который подсказывает, что происходит с организмом. Когда случались какие-то травмы до этого, я старалась не принимать обезболивающие, потому что хотела понимать, какие движения мне стоит делать, а какие — нет. К тому же, как выяснилось, у меня достаточно высокий болевой порог, особенно теперь.

Сейчас спина болит только иногда. Но я занимаюсь каждый день на тренажерах, и это помогает. Как только пропущу несколько дней, болит больше. Если я занимаюсь в своем нормальном ежедневном режиме, то терпимо. Единственное, что беспокоит сильно, это ежедневная нервная боль. Чтобы понять, что это такое, представьте, что вас одновременно в одну точку кусают 300 красных муравьев. Это длится от 20 до 40 секунд, но терпеть почти невыносимо. Это самый неизученный вид боли. Способов контролировать ее почти нет. В свое время я принимала разные медикаменты, но они не помогали, поэтому я решила, что не буду этого делать, если разницы все равно не чувствую.

— Вы сталкивались с реальной медикаментозной зависимостью?
— Да. Мне все же пришлось вернуться к препаратам после повторной операции, когда вынимали пластины. Прописали «Норко», от которого точно появилась зависимость. Боли были очень сильные. И снять их мог только очень сильный препарат. «Норко» — серьезное средство, мне даже рассказывали потом, что он недалеко ушел от синтетического героина. Его не получилось бросить сразу.

Еще так вышло, что в какой-то момент я осталась совершенно одна в Америке. Очень плохо себя чувствовала. «Норко» абсолютно лишает аппетита. У меня было все меньше и меньше сил. Я просто спала, никого не хотела видеть. Хорошо, что ко мне все же приехал один мой близкий друг и увидел эти таблетки на столе. Когда прочитал состав, просто сказал: «Я тебе оставляю три таблетки, на самый крайний случай». И забрал банку. Мне было очень плохо несколько дней, но он, можно сказать, просто спас меня тогда.

— Чем отличается реабилитация в России и в Америке?
— У нас в России нет системы градации моей травмы. Самый простой способ объяснить это — сравнить с онкологией, где есть разные стадии. Всем очевидна разница между раком первой и четвертой стадии. У травм спинного мозга, на самом деле, похожая градация. В первые дни реабилитации в соседней палате со мной лежал мальчик, который мог только глаза открывать. И даже дышал через трубку. Через три месяца я была ровно в таком же состоянии, в котором поступила, а он уже мог вставать. И сейчас ходит. Конечно, на сто процентов не восстановился, но ходит.

В Америке все травмы спинного мозга делятся на степени. Степень повреждения определяют примерно через месяц наблюдения. Травмы бывают полными (complete) и неполными (incomplete), еще есть буквенное обозначение — A, B, C, D. У того мальчика, вероятно, была степень D incomplete, а у меня — A complete. Мне сразу сказали — шансов на восстановление практически нет, дали всего два процента вероятности, что я снова смогу когда-нибудь ходить. И поэтому немного раздражает, когда начинают рассказывать истории в духе: «У меня был знакомый. Он, как и ты, не ходил, но пошел к такому-то доктору. И теперь он бегает». Причем это делают как врачи, так и обычные люди.

И еще принято считать, что на Западе главное — адаптация. Думаю, это уже просто следствие. Тем, у кого стоит complete A, стараются сэкономить время, учат жить в новых обстоятельствах. Я, правда, все равно делала и продолжаю делать больший упор на реабилитацию, а не адаптацию. Какие-то успехи вопреки прогнозам есть. Прошло 5,5 лет, а мои тренировки по длительности и интенсивности почти не изменились. Беру количеством.

— Из чего состоит ваш обычный день?
— И в Москве и в Калифорнии все проходит по похожей схеме. Просто в Америке немного меняется расписание моей работы из-за разницы во времени. Там я работаю утром и вечером, день — свободный. Здесь, наоборот, утро и день я провожу в работе. Я преподаю четыре языка по скайпу. Во время этих занятий провожу свои тренировки.

Правда, есть тренировки, во время которых невозможно работать. Например, мой велотренажёр очень стучит и скрипит, поэтому я не могу заниматься на нем и параллельно вести урок. Есть монотонные, пассивные тренировки — тренажер, в котором я стою, и просто двигаю ногами. Здесь важнее всего количество повторов, и работа только помогает мне простоять дольше. Иногда делаю письменные переводы.

Так проходят утро и день, когда я в Москве, потом кручу велосипед и выдвигаюсь в город на съемку, репетицию или концерт, например. В пробке обычно делаю свои упражнения по вокалу — «распевку». У меня два музыкальных проекта сейчас.

— Как музыка появилась в вашей жизни?
— Музыка была моей мечтой лет с 13-ти. У меня очень талантливый брат. А про меня всегда говорили: «А ты — спортсменка». Несмотря на это, я закончила музыкальную школу с красным дипломом, но хотелось немножко другого. Всегда завидовала профессиональным музыкантам, которые пишут свою музыку и играют концерты. Мне тоже хотелось так. Лет с 12-13 поигрывала на гитаре. Но боялась петь или делать что-то свое.

Когда уже нечего было терять, наверное, на третий год после травмы, я была дома в Калифорнии, взяла в руки гитару, и написалась песня. Приехали друзья-музыканты, и я как-то сыграла ее при них. Песня им очень понравилась, и они предложили мне ее записать прямо в моей же гостиной. Через какое-то время я решилась выложить ее у себя в соцсетях. Ее хорошо приняли. Потом мы записали еще одну песню с другом.

Примерно в это же время у меня была лекция, организованная моими спонсорами — ROXY, на которой я рассказывала о том, что мне помогло в самые сложные моменты в жизни. Лекция собрала около 300 человек, кто-то спросил про мои планы, связанные с музыкой, готова ли я выступать. Я сказала, что пока нет, а на следующее утро увидела на почте афишу дня города на «Флаконе». Там было несколько сцен и на одной из них должна была выступать я — на афише было мое имя. Это прислал незнакомый человек, который был на лекции. Он сказал: «Я слышал твои песни, а на лекции увидел, как ты держишься на публике, и понял, что ты сможешь сыграть». Я поблагодарила и попыталась отказаться. Он объяснил, что я сильно всех подведу, если не выступлю. И я безумно благодарна, что тогда он проявил настойчивость. Это был сентябрь 2017 года. Дальше все закрутилось само, стали приглашать играть в других местах.

А ещё через какое-то время историю про меня сняли ребята из «Команды А». Этот материал очень хорошо приняли — в день его выхода на мою страницу в инстаграме подписались 40 тысяч новых читателей, которые посмотрели ролик. Многие их них стали слушать мою музыку. Чуть позже ребята из «Команды А» решили организовать мой сольный концерт. Все получилось очень спонтанно — я узнала об этом за три дня до назначенной даты. А собирать решили Rolling Stone, далеко не самый плохой клуб в самом центре Москвы. За первые несколько часов ушли все 1000 мест, на которые было рассчитано мероприятие. Правда, из-за ограничений по возрасту многие не смогли попасть на концерт. Несмотря на это, в тот день в зале все равно было более 500 человек. У меня на тот момент был только акустический сет песен из шести. Ребята сказали, что этого слишком мало для сольника, и надо было срочно что-то придумать.

У меня много знакомых музыкантов, но я не хотела пользоваться своим положением и просить их со мной сыграть. Мне казалось, что мне особо нечего предложить им — ни особого таланта, ни опыта. Но нужен был какой-то сыгранный коллектив, потому что оставалось всего два дня. Хотелось найти людей, которые знают, что музыка — не единственное, что я могла и могу делать в жизни. Вспомнила группу, которая когда-то хотела выступить для меня в мой день рождения. Его организовали едва знакомые мне люди. Они хотели морально поддержать меня спустя год после моей травмы. Эта группа была в списке музыкантов, и хотя в тот день они почему-то так и не выступили, я запомнила название. И подумала, если они тогда вызвались меня поддержать, то, возможно, и сейчас им будет интересно сыграть вместе. Я написала им, мы отрепетировали пару песен и с тех пор так и играем вместе.

— Что музыка значит для вас?
— Музыка — это вообще что-то крайне важное во всей моей истории. Я рада, что у меня в жизни есть съемки в качестве модели: помимо того, что это приносит дополнительный заработок, мне это очень льстит, поднимает самооценку. Но иногда я начинаю сравнивать — как было и как стало. В качестве модели я работала и до травмы, но не сравнить, как легко это было тогда, и каких героических физических усилий мне это стоит сейчас. Хотя, конечно, я очень благодарна за возможность и сейчас сниматься в качестве модели.

Во многих других вещах это сравнение прошлой жизни и настоящей тоже не в мою пользу. Это очевидно. А вот в случае с музыкой все иначе. Было — никак, а стало новым смыслом, новой влюбленностью. Сейчас у меня есть свои песни, две группы, которые я очень люблю, концерты, репетиции, а теперь даже есть гастроли и гонорары. Если знаю, что вечером репетиция или концерт, заряжена радостью уже с утра. Для меня музыка — это мое счастье. И мне неважно, играем мы на Бали на большой сцене рядом с океаном, в каком-нибудь маленьком баре в Москве или на обшарпанной репетиционной базе.

источник

Adblock
detector